От самого начала внимательно слежу за развитием дискуссии о тождественности Львова на ZAXID.NET. И должна признать, что бесконечно повторяемые в разных текстах тезисы о селе как угрозе для Львова сначала удивляли, а впоследствии успели таки сильно меня «достать».
Вот разве что у Юрка Прохаська () прозвучала человеческая нотка: не цепляем ярлыки на людей, дадим возможность этим новым гражданам стать полноправными гражданами Города, поможем им, наконец... Да еще Майкл в своем тексте () отстаивает «крестьян», спрашивая: и в самом ли деле население Львова к середине ХХ века состояло из одних лишь адвокатов, профессоров, врачей, художников и так далее.
Зато другие авторы сделали из села такой себе концепт (конечно, негативный) для противопоставления «городу». Последней каплей стала оппозиция «город - пустыня» в тексте Игоря Клеха (). Выходит, все, что содержится за «околом» города, надлежит считать пустыней в смысле культуры и наибольшей угрозой для последней.
«Бей своих, чтобы чужие боялись...»
Не пропустіть найважливіше Додайте ZAXID.NET у вибрані в GoogleНемало усердных защитников «урбанистической культуры» рекрутируется как раз из тех, кто сами происходят из села, однако во Львове провели уже несколько десятилетий. И здесь применяется на удивление простая схема: эталоном овладения городской культуры в целом и львовской в частности эти адепты урбанизма считают... конечно, себя. В этот эталон, понятно, ни за что не может войти то, что не принято для них самих, что не вмещается в их систему координат.
В какой-то момент меня просто разобрало любопытство: почему же эти защитники городской культуры так боятся всех, для кого вживление в тело города только начинается? Не потому ли, часом, что напуганы возможностью встретиться с собой вчерашними?.. Конечно, процесс перехода из одного социального состояния в другое всегда непростой. Это требует много духовных и интеллектуальных сил, подчас - кардинального изменения способа мышления и существования. Из-за этого люди временами предпочитают не вспоминать себя такими, какими были раньше... Этим-то и «стреляют на опережение» по «рустикалам», которые идут за ними.
По-видимому, здесь приобщается и возрастной критерий: новые львовяне, которые приходят в город теперь, очевидно, не могут пользоваться рецептами, которые произвели те, которые, по их собственному убеждению, сами составляют самый «чистый» эталон городской культуры. Вероятно, социальные психологи (если такие у нас есть...) больше знают об этих вещах. Я лишь хотела отметить проблему, потому что могу подтвердить, что в средах, где кучкуются эти защитники урбанистической культуры, имеется существенная разница между дискурсом публичным и внутренним.
Нечего и говорить, что подобные «треносы на погибель львовской урбанистики» не владеют никакими инструментами или определениями: кого надлежит считать рустикалами (то есть врагами - но почему непременно врагами?.. - урбанистической культуры) и что с ними делать - может, обустраивать какие-то «рустикальные гетто»? Не знаю как кто, а я не вижу здесь ничего, кроме отчуждения, порожденного собственной неуверенностью.
Все таки город владеет колоссальным интеграционным потенциалом. Он в корне изменяет жизнь людей, которые в него попали. В конечном итоге, овладение соответствующими формами городской жизни, как и вхождение в определенные среды всегда было, есть и будет делом личным. Кому удается больше, кому-то меньше. Но нельзя от самого начала кому-то отказывать в возможности попробовать только на основании сельского происхождения. В конечном итоге, город имеет свои критерии успешной интеграции в него - то ли формально-институционные, то ли неформально-этические. Если проще, то не существует отдельных критериев для «городских» и «сельских» в конкурсах на замещение вакантной должности в академической институции или в коммерческой структуре. Во внимание принимается лишь профессиональный уровень кандидата, которого нужно достичь без оглядки на происхождение. Так же все, кто претендуют на моральный авторитет в определенной среде, должны в первую очередь заботиться о гармонии своего внутреннего и внешнего дискурса, а не изымать из города тех, которые хотя бы в чем-то на создателей этого дискурса не похожи.
Примечательно, что из всех определений города здесь выбирают топографически ограничительный, «окольный» критерий. Все, что содержится за «околом» (городскими стенами, валами, рвами или городским кольцом), - есть негородом. Конечно, каждый город начинался с какого-то центра - замка, крепости, церкви, костела и так далее - однако в дальнейшем он таки «простирался», выходил за свои стены, преодолевал пределы, добывал новые земли. Потому что то, что себя отгораживает стеной от остального мира и замыкается, не имеет шансов на продолжение и развитие. Зато пространство, замкнутое в «околы», легче «рассортировать», разложить «по полочкам». Это, кажется, имеет самое большое значение для адептов «окольной» философии, которые таким способом становятся единственными его классификаторами-контролерами...
Тем более странно читать такие вещи сегодня, когда существует Интернет, который не знает никаких «окольных» ограничений...
«Цивилизаторы» и «варвары»
Еще интереснее получается, когда к моментам социальным добавляется национальный фактор. Скажем, в тексте Григория Комского «Тени теней» (https://www.ji.lviv.ua/n29texts/komsky2.htm), размещенном во «львовском» номере журнала «Ї», читаем: «В средине 70-х пришли совершенно новые люди. Пришли из окрестных сёл, чтобы получить городскую прописку. Жильцов они ненавидели классовой ненавистью люмпенов: жильцы занимали вышележащие этажи, а наши герои ютились в полуподвалах. У жильцов была собственность и непрозреваемый, что и раздражало, уклад жизни. Они все время, неизвестно куда, то уходили, то возвращались и, переодевшись, вновь исчезали. Жильцы были горожанами и неохотно разделяли плохо артикулированные и, нередко, агрессивные философские дискурсы неофитов. Между ними пролегала труднопреодолимая черта представлений о способах жизни. Горожанин защищал неприкосновенность частной жизни, в то время как бывший селянин привык всё о соседях знать, незнание или, пуще того, тайна были для него невыносимы»... и так далее
Не стану комментировать, кто и на каких основаниях стал занимать в послевоенные годы «вышележащие этажи». Оставим также на совести автора употребления определения «люмпен» в отношении к выходцам из подльвовских сел: даже после принудительной коллективизации люди имели огороды, на которых выращивали все то, что во времена сплошного дефицита и пустых магазинов покупали на львовских рынках, в том числе и те самые обитатели «вышележащих этажей». Но уважение к человеческому труду и собственности никогда не была добродетелью той системы, которая наперегонки экспроприировала «вышележащие этажи», «раскулачивала» тех же крестьян, очевидно, мечтая окончательно превратить их в управляемый люмпен.
Не подлежит ни наименьшему сомнению, что Григорий Комский как раз себя и среду, к которой принадлежал, «с полным правом» считает «оплотом» львовской культуры... перед нашествием «села». Даже то, что новым обитателям приходится «ютиться в полуподвалах», он, конечно, считает полностью нормальным - а на что еще должны претендовать «чужестранцы», «понаехавшие» «из окрестных сел»?..
Опять же, урбанистический идеал Игоря Клеха, увиденный после побега из «деурбанизированного» Львова, выглядит так: «На всех платформах и перронах Подмосковья и Москвы прогуливались наряды с автоматами за плечом или на груди. Но метро работало, как часы, в кранах была вода, и все кругом разговаривали по-русски» (курсив мой - Н.Р.).
Без комментариев, как говорится...
В обоих текстах образ нового горожанина - это пугало для всех культурных людей. «Нелюбовь, активная неприязнь, даже ненависть к городу - печальный факт самочувствия многих запоздалых выходцев из села», - пишет Игорь Клех в «Деурбанизации». Ему вторит Комский. Описывая все «прелести» городской жизни, доступные «по праву» ему и его единомышленникам, - театры, кофейни, библиотеки, учеба в университете, прогулки по городу и так далее - он далее утверждает: «Такая чрезмерная расточительность и разнообразие форм времяпрепровождения были незнакомы, неприятны, чужды и, в силу целого ряда причин, в т. ч. и материальных (курсив мой - Н. Р.), недоступны новому львовянину. Это злило его и он вослед шипел что-то матом». Начнем из «запоздалых выходцев из села», учебы в университете и - «целого ряда причин», из-за которых доступ к учебе и другим формам самореализации в городе был открыт далеко не для всех (в конечном итоге, г. Комский считает это полностью нормальным...) Приведу пример, как это происходило у моей ближайшей родни. Младший брат моей бабки был расстрелян в 1944-ом «при попытке к бегству» практически сразу после прибытия этапом в концлагерь в Коми АССР, когда ему едва исполнилось восемнадцать. Мой родной дядя за участие в диссидентских акциях был исключен из Львовского университета в мае 1966 года (за какой-то месяц до окончания...) с «ритуальной» формулировкой: «...за поведение, порочащее звание советского студента»... Поэтому мой университетский диплом, полученный в 1991-ом, стал (формально) первым совсем не потому, что в семье недоставало любителей учиться... (Не переоцениваю здесь роль своей семьи, и не отгораживаюсь от понимания, что многие мои соотечественники таки получали образование в те времена. Идет речь о том, что определенные сегменты действительности просто исключены (вытеснены) из текстов цитируемых мной авторов. Словно ничего этого не существовало. Такой себе эффект параллельного мира...)
Второе. Не стану здесь напоминать, откуда у нас и в других языках (например, польском) взялся мат - из какой урбанизированной культуры... Не буду также «развенчивать» карикатурный образ «крестьянина», так единодушно изображенный в обоих текстах. По моему убеждению, идет речь просто о том, что и я, и вся моя семья, с официальными дипломами или без них, все же остаемся для этих защитников львовской урбанистики «варварами»... потому что принадлежим к другой культуре... которой эти авторы предпочитают не замечать... В той урбанистической концепции нас НЕ СУЩЕСТВУЕТ... Как пишет Клех в начале, за околицей города начинается... пустыня.
Согласно этим визиям, утверждение «правильной» урбанистичности возможно разве при полном исключении из нее культуры украинской. В угоду этому тезису оба автора, словно заклинание, знай повторяют о замечательной - европейской! - архитектуре города, его славном европейском прошлое - и о том, что нынешние его хозяева никоим образом этой архитектуре «не подходят»... потому что - «варвары»: «В «перестройку» я отчего-то прекраснодушно был уверен, что архитектура переварит нашествие очередных варваров - не сразу, но переварит. Теперь у меня уже нет в этом уверенности - осталась только надежда», - пишет Клех в «Деурбанизации». «Львов был европейским, потому что его построили европейцы. Для, того чтобы снова сделать его таковым, мы должны сами сделаться европейцами. С грустью отмечу, что сейчас не вижу к этому никаких объективных предпосылок - ни внешних, ни внутренних. Нужно, вероятно, поставить новый диагноз и попробовать другое лекарство», - советует Комский в «Тенях теней», писаных в 2003 году в Гейдельберге.
Интересно, что имеет в виду автор под «вторым лекарством»? И что нужно вылечить? То, что здесь не все «разговаривают по-русски»?.. И не то ли, что для этого нет «никаких объективных предпосылок», вызывает у обоих авторов такие катастрофические видения города?..
Конечно, в этих «голливудских» (или «мосфильмовских»?..) описаниях наступления на город «сельской орды» вы ни за что не найдете упоминания о тех, которых в тех же 50-70-х выгоняли из ВУЗов, арестовывали и отправляли в концлагеря, или о том, как в товарняках вывозили семьи греко-католических священников-«неподписантов» или «пособников бандформирований». Такие варианты «деурбанизации» остаются полностью за «околом» внимания упомянутых авторов. Неуютно в этом городе они стали чувствовать себя только в конце 80-х - в начале 90-х. По этой причине напрасно искать в их текстах и понимания, что именно в 50-80-х во Львов из сел пришли те носители украинской культуры, которые в настоящий момент являются его визиткой. В конечном итоге, имею сомнения, чтобы цитируемые авторы вообще кого-то хотели и могли идентифицировать из той «темной массы»: названные дальше фамилии могут и в самом деле ничего им не говорить. Кого же потом следует заклеймить за сельское происхождение: переводчика Андрея Содомору? Профессора Ярослава Грицака? Проректора Марию Зубрицкую? Многолетнего ректора, а теперь министра Ивана Вакарчука? Директора «Свичада» Богдана Трояновского? Директора Института Истории Церкви Олега Турия? А может, это я, появляясь в центре Львова, должна чувствовать себя «захватчиком из пустыни»?..
Понятно, что этот образ враждебного («варварского») окружения был порожден национально-освободительными соревнованиями послевоенного периода. Если город еще можно было контролировать, то в селах и в самом деле земля горела под ногами...
Мало того, согласно таким «урбанистическим концепциям», исключению из городской жизни подлежат не только определенные группы граждан (по происхождению и принадлежности к другой, чем авторы, культуре), но и определенные районы, которые появились тогда, когда именно представители культуры, к которой те авторы принадлежат, были хозяевами города. Причем изымаются «генерально» - вместе со всеми обитателями... Независимо от того, чем эти обитатели занимаются, как ведут себя, что думают... «Чего стоит один только Сыхив, этот Анти-Львов, застивший и задавивший собой все, что оставалось еще в городе европейского», - пишет Комский. То есть обитатель Сихова, в принципе, не может быть «европейским»... Ладно, а кто проектировал и строил дома, подобные сиховским, во всех городах покойного Союза? Думаю, не ошибусь, если скажу, что единственный их взнос в культуру того периода заключался в том, что эта безликость стала темой комедии «Ирония судьбы...». Опять-таки, недобрая слава Сихова как района совсем не приспособленного к жизни, рождалась в конце 80-х - в начале 90-х, когда были проблемы и с инфраструктурой, и с коммуникацией. С тех пор там тоже кое-что изменилось.
И еще одно: хотя и не отрицаю, что с личной культурой определенных обитателей таки бывают проблемы (правда, неведомо, можно ли этих обитателей локализовать в каком-то из конкретных районов - на Сихове или Левандовке, например), и, поскольку в обоих текстах много говорится о привычке «крестьян» везде мусорить и все уничтожать - могу разве заверить, что и теперешний Сихов, и околица вблизи автовокзала, где часто бываю, таки чище, чем некоторые участки Берлина (и даже не слишком окраинные). А на площади Рынок мне еще никогда не случалось наступать на использованные шприцы... как на славном берлинском Александер-пляц.
Перевод с украинского - Александр Хохулин
Фото с сайта www.vlvov.ru