К величайшему сожалению, наиболее заметным во львовском наследстве является явление, если так можно сказать, совокупности всего груза львовской плюралистичной истории. Львовская история действительно плюралистична. Она имеет несколько составляющих частей. В конечном итоге, с одной стороны, – это очень хорошо, с другой, – каждая из них, к сожалению, в связи с теми или другими коллизиями истории, проявляла себя очень драматично. Или даже трагически.
Это хорошо, когда культура осуществляется «на меже». Как говорил великий российский культуролог Бахтин, «культура осуществляется на границе». Но очень желательно, чтобы при этом она осуществлялась не в режиме каких-то конфликтов. В свою очередь, плюралистичная львовская история чрезвычайно конфликтна.
Вот смотрите, возьмем так называемое «время Киевской Руси». Отношения с Киевом у тогдашнего исторического Львова были очень сложны. И это - мягко говоря. Львов имел тесные отношения с Западом. Но они также были двусмысленны.
К примеру, я не идеализировал и не идеализирую австрийское присутствие в Галичине, а наоборот, призываю к объективности.
Дело в том, что Австро-Венгерская империя на протяжении веков своего существования, особенно в последние десятилетия, явно эволюционировала в сторону либерализма. Давайте вспомним о том, что в начале 20 века в Австрийской империи фактически не было политзаключенных. Понятно, что там было очень далеко до идиллии. Понятно, что такое национальная политика венского правительства, которое очень искусно лавировало между разными национальными силами, в сущности, натравливая их одна на другую... Но, в первую очередь, у нас идет речь о том, что там был объективный социокультурный федерализм.
Никому в Вене не приходила мысль объявить русинов (рутенцев или галичан) несуществующим этносом. Но в то же время были известны польские авторы, которые говорили, что галичане - это те же поляки, которые просто отпали от польского корня.
В конце 18 века венская администрация поняла, что следует что-то делать с так называемым рутенским или русинским языком. С этого времени начинается спокойный патронат над тем же языком. Напомню, что во Львовском университете в те времена открывается соответствующая кафедра. Вслед за тем появляется «Русалка Днистрова». Ее, понятно, преследовали, но преимущественно клерикалы-церковники. А, в конечном итоге, австрийское правительство относилось к этому, как к объективному явлению. Русский (русинский) этнос начинает писать и печатать на своем языке. После 1848 года в значительной мере это становится вроде неписаного правила.
И еще одно важное замечание - украинский язык в Галичине никто не запрещал! Когда галицкие интеллектуалы приехали в начале ХХ века в Российскую империю, в Полтаву, на открытие памятника И.Котляревскому, они столкнулись с ситуацией абсолютного запрещения украинского языка. Российские полицаи говорят им: «Извольте говорить по-русски». А они отвечают, что не знают русский язык, и будут говорить на том языке, на котором они говорят у себя дома, то есть по-украински.
А теперь давайте представим себе, что было бы с украинской культурой после интриг против украинского языка со стороны Валуева, а вслед за тем и императора, имею в виду соответствующий Эмский указ, если бы не тот же галицкий регион украинского этноса.
Прошу прощения, в Галичине действительно было много чего намешано, не все было однородно, не однозначно. Иван Франко проклинал Австрию. В конечном итоге, польские поэты делали то же. За Иваном Франко это делали интеллектуалы меньшего ранга. А все же это был немного другой мир. Не такой лютый, как Петербуржская империя.
А сравнивать распад Российской и Австро-Венгерской империй - это все равно, что сравнить ядерный взрыв (имею в виду распад Российской империи) со взрывом учебной гранаты, как это было в Вене.
Все-таки общая интонация Галичины исконно украинская. Ну, это не просто упало с неба, это пришло из истории. А история выглядела именно таким образом.
Вот вам еще примеры.
Жена Франца-Иосифа Елизавета, которая погибла от рук какого-то безумного итальянского анархиста, настолько уважала Гейне - радикального поэта, что в своем имении поставила ему памятник. А в то же время давайте посмотрим на этот самый безумный мир на Востоке. Приезжает сюда, в Киев, Столыпин, а российские националисты, каждый второй из которых на -енко или -ич, одним словом «исконные такие украинцы», говорят ему: «Эти сепаратисты хотят поставить памятник Шевченко». А Столыпин им отвечает: «Пока я приезжаю сюда, здесь памятник не будет стоять».
Мне рассказывала внучка Старицкого, госпожа Ирина Стешенко, такую историю. Приехал к ее деду в гости Шаляпин. И вот они собрались попеть украинские и российские песни. Старицкий выносит небольшой бюст Шевченко, а ему на это полицейский говорит: «Ни в коем случае нельзя этого выносить, держите его у себя дома». Старицкий уже возвращается к себе домой, и тогда Шаляпин под свою роскошную шубу прячет Тараса Григорьевича и говорит: «Ну, меня не остановят».
Между нами говоря, ну невозможна была такая ситуация в Галичине. Понятно, что там был достаточно демонизма. Недаром появился Кафка и вообще очень пессимистический лирик Райнер-Мария Рильке. Значит, там что-то тяжелое было. Плюс ситуация 1914 года, когда внезапно Вена начала подозревать во всех русинах агентов Российской империи, и бросать галичан в лагерь Талергоф. Но все же нужно мерить, как говорил покойный поэт Бродский, «очень плохое с просто плохим». Именно второе измерение я называю австрийским наследством.
Вслед за этим начинается так называемое польское присутствие. Будем откровенны, в какие-то моменты оно проявляло себя чрезвычайно агрессивно и даже жестоко. Один львовский мемуарист 1918 года обращает внимание на то, как во львовской кофейне на его украинский язык соответствующим образом раздраженно реагирует какой-то маленький поляк. И, в конечном итоге, так было всегда.
С одной стороны, Львов очень много накопил, со второй - каждая компонента имела тот самый конфликтный контекст. К величайшему сожалению.
И вот, в конечном итоге, где-то начиная с двадцатого века, после больших усилий доминантой Львова становится украинская составляющая часть. Вы видите, как это все выглядело в 20-30-х годах прошлого века в тогдашней Польше. О которой, прошу прощения, очень сердитый польский писатель конца 60-х годов в своих письмах к госпоже «Z» сказал: «...Польша тех времен была глупа и зла». Это достаточно резковато сказано, как по мне. В тогдашней Польше много чего было и хорошего.
Потом, начиная с 1939 года, приходит этап якобы украинизации Львова. Давайте подумаем, каким способом осуществлялась эта украинизация? Кто ее осуществлял, начиная с сентября 1939 года...
Украина после 1946 года и дальше смотрит на Львов как на что-то аутентично украинское. В отличие от других русифицированных больших украинских городов. Но парадокс заключается в том, что вот эта самая ведущая украинская доминанта Львова даже во времена «оттепели» попадает в очень тяжелый контекст. Ну, давайте вспомним осень 1965 года - репрессии, которые пали на львовскую интеллигенцию. И так оно было почти всегда. То есть формула Львова разворачивается в направлении вот этого самого многомерного наследства и драматизма.
Львов сегодня стал якобы абсолютно аутентичным. Но эта аутентичность необъяснимым образом входит в конфликт. Уже в контексте всей страны. Что с этим делать? Остается лишь одно: изучение этих самых составляющих частей и избавление от того же драматизма. То, что эти составляющие части нужно выучить до последней строки, - это не вызывает никаких сомнений.
Я помню конфликт, который возник одно время у львовского городского руководства из-за попытки киевских и варшавских философов провести какой-то семинар, посвященный польско-львовской философской школе. Блестящая тогдашняя польская логика 30-х годов, которая осталась золотой страницей всей человеческой мысли. Не нужно никакого сопротивления для изучения этих составляющих частей. Надлежит знать абсолютно все. И в направлении того же знания, и в направлении того, что, надеемся, наиболее конфликтные измерения истории Львова уже окончились. Необходимо идти, патетически говоря, в будущее.
Что касается формирования украинского наследства Львова...
Украинская составляющая часть в свое время формируется на базе отторжения польского. И в этом нет ничего странного. А что оставалось делать в этой ситуации? Иван Франко не без грусти наблюдал, как сердешный галицкий крестьянин, уже в качестве рабочего, стеснялся говорить, что он не поляк. Он пытался быть поляком. Прошу прощение за резкость, но в каком-то понимании Иван Яковлевич Франко также является польским литератором. Но, с другой стороны, он вдруг неожиданно резко может написать о Мицкевиче. Это и есть вот это самое отторжение. Отторжение должно было быть. Но суть в том, что мы имеем дело с диалектическим процессом. Понятно, что каждый участник львовской литературной кофейни начала 20-го века чувствовал свою украинскость (русскость), с другой стороны, знал чуть не наизусть лучшую польскую поэзию этого периода. Не говоря уже о классике.
То есть, это двойной процесс: отторжение, отчуждение, дистанционирование - и глубокое понимание польской культуры. И на этой основе возникает украинская компонента.
Где-то в 50-60-х годах прошлого века значительная часть львовской интеллигенции поняла, что коммунистическая Польша имеет определенные особенности по сравнению с советским тоталитаризмом. И может быть своеобразным информационным окном в какие-то другие измерения, в другую жизнь. Как говорил мне один львовский профессор, он в 1956 году приехал в Польшу, зашел в библиотеку и вдруг увидел там какую-то английскую газету, где был перепечатан доклад Н.Хрущева на ХХ съезде КПСС. Ее спокойно можно было прочитать. А в Советском Союзе она появилась лишь после горбачевского апреля 1985-го. И львовские интеллигенты использовали вот эту самую информационную возможность выхода через Польшу в Европу и мир.
И слава Богу!
Справка ZAXID.NET
Вадим Скуративский - известный украинский культуролог, доктор искусствоведения, кандидат филологических наук, академик АМУ; профессор кафедры телережиссуры Киевского государственного института театрального искусства им. И.Карпенко-Карого; доцент кафедры истории и культурологии Национального университета «Киево-Могилянская академия»; редактор отдела науки и культуры журнала «Сучаснисть».
Родился 1941 года в с. Бакланова Муравийка Куликивского района Черниговской области.
Автор книг 7 книг, свыше 1 000 публикаций из истории украинской, российской и западной литератур, общей истории, философии истории, истории кино и театра.
Владеет немецким, английским, французским языками.
Перевод с украинского - Александр Хохулин.